Tuesday, 23rd April 2019

38. Конкурс звонарей в Брюгге (266 стр. – 273 стр.)

Posted on 17. Сен, 2013 by in Оловянишников Н.И. История колоколов и колокололитейное искусство

«Звонарь» (Le Carilloneur), этот, едва ли не лучший, роман Ж. Роденбаха начинается красивыми страницами, посвященными описа­нию конкурса звонарей в Брюгге. Религиозный Брюгге высоко ста­вит искусство заставить красиво звучать колокола своих церквей.

Вот как описывает Роденбах этот конкурс: «Большая площадь Брюгге, обыкновенно безлюдная – на ней только изредка появля­лись прохожие: дети бедняков, бесцельно бродившие по городу, священники и бегинки, – внезапно переполнилась волнующимися группами, черными островками, разбросанными на сером фоне. Толпа все прибывала.

Конкурс звонарей должен был состояться в первый октябрьский понедельник, в четыре часа дня. Должность городского звонаря бы­ла вакантной после кончины старого Бавона де-Воса, с честью зани­мавшего свой пост в течение двадцати лет. В этот день надлежало избрать его заместителя, согласно обычаю, после публичного кон­курса: сам народ выбирал его, приветствуя победителя. Ввиду этого конкурс был назначен на понедельник: этот день служил продолже­нием воскресного отдыха, так как по понедельникам работа везде кончалась в полдень. Благодаря этому, избрание могло быть всена­родным и единодушным.  Так и должен быть избираем звонарь. Ко­локольный звон – народная музыка.

В кипучей жизни столиц украшением народных празднеств, волшебной силой, воспламеняющей души, служат фейерверки. В задумчивой Фландрии, окутанной сырым туманом, не позволяю­щим развлекаться игрой огней, колокольный звон заменяет их. Он представляет собой фейерверк, доставляющий наслаждение при помощи слуха. Слух передает ясновидящему взгляду блеск взры­вающихся ракет и тысячи звуковых искр, сверкающих в воздухе.

Толпа все прибывала. Из прилегающих к площади улиц – из улицы Шерстобитов и Фламандской улицы – поминутно появля­лись новые группы и размещались на площади. Солнце уже заходи­ло: дни уменьшались, наступала осень. Оно озаряло площадь неж­но-янтарным прощальным блеском. Суровый, таинственный четы­рехсторонник мрачного здания Рынка казался сложенным из теней ночи, слабо сиявших бронзовым блеском.

Что касается колокольни, возвышавшейся над всеми крышами, то она – противостоявшая солнцу – вся тонула в его блеске. Подни­маясь над черным основанием, она казалась розовой, словно окра­шенной. Солнечный свет переливался и струился. Он обвивал ко­лонки, готические арки окон, резные башенки, все каменные высту­пы. Он расстилался волнистыми пеленами, сияющими знаменами. Благодаря ему, массивная башня, мрачно возвышавшаяся над зем­лей, темно-кровавая, словно покрытая пылью веков, казалась ожив­ленной и прозрачной… Заходящее солнце отражалось на ней, как на поверхности воды: круглый раззолоченый циферблат башни, был подобен блестящему диску солнца.

Взгляды толпы, спокойно и почти безмолвно ожидавшей нача­ла конкурса, были устремлены на этот циферблат. Толпа представ­ляет собой сумму настроений, владеющих каждым из составляю­щих ее людей. В данном случае, все присутствовавшие были погру­жены в задумчивость. Кроме того, люди, находящиеся в ожидании, всегда склонны к молчаливости.

Все обитатели города и предместий, бедные и богатые, собра­лись, чтобы присутствовать на конкурсе. У всех окон виднелись зрители; выступы крыш, напоминавшие ступеньки узких лестниц, были усеяны людьми. Площадь была вся пестрая и содрогалась от трепета ожидания. Над дряхлым четырехэтажным кирпичным фа­садом отеля Бушут, освещенным закатом, блестел золотой лев.

Про­тив него дворец Правителя выставлял своих каменных львов, ге­ральдических стражей старого фламандского стиля: стиль этот вос­производился в архитектуре Дворца, представляющей собой сое­динение серого камня, серо-зеленых стекол, стройных выступов. На площадке готической лестницы, под красным балдахином, нахо­дились – чтобы придать еще большую торжественность этой цере­монии, связанной с наиболее отдаленными и священными собы­тиями истории Фландрии – Правитель и старосты в форменных мундирах, обшитых галунами.

Приближался час конкурса.

Раздались звучные удары большого колокола. Это был колокол триумфа, скорби, побед и празднеств; он был отлит в 1680 г. и с тех пор не покидал колокольни, отмечая все события своими ударами, подобными биению большого сердца. В течение часа он звонил, со­зывая. Потом внезапно удары замедлились и смягчились.

Глубокое молчание. Стрелки циферблата, целый день пресле­дующие и убегающие друг от друга, раскрылись, как стрелки ком­паса. Еще одна-две минуты – и четыре часа!

Тогда во внутренности смолкшего большого колокола тихо за­звучал тихий звон заутрени, аккорды, легкие и мелодичные, как щебетанье пробудившихся в гнездах птиц.

Толпа слушала; некоторые думали, что конкурс уже начался. Но это был механический звон, производимый медным цилиндром, приводящим в движение молоты: таково устройство музыкальных ящиков. Этот механизм соединен с клавиатурой, пользуясь которой музыканты вступят в состязание.

В ожидании этого момента была сыграна прелюдия, обыкновен­но предшествующая звону часов – серебристые узоры, цветы, со­тканные из звуков, бросаемые, как прощальный привет вслед ухо­дящему времени.

Возбудить нежную радость, чтобы смягчить мысли о смерти ча­са, еще одного часа – не для этого ли играли прелюдию?

В воздухе прозвучали четыре удара, отчетливые, торжествен­ные, неумолимые: они, казалось, пригвоздили крест. Четыре часа! Это был час, назначенный для начала конкурса.

Толпа заволновалась. Ей овладело легкое нетерпение…

У одного из окон Рынка – у окна, находившегося поблизости от пьедестала, разукрашенного листьями и головами овнов, на котором поставлена статуя Мадонны, – появился герольд, облаченный в пурпур.

Громким голосом он объявил об открытии конкурса звона­рей города Брюгге: из этого окна всегда провозглашались законы, указы, мирные трактаты и постановления, регулировавшие жизнь общины.

Толпа застыла в немом ожидании.

Только немногие знали подробности: записались звонари из Мехельна, Обенарда и Геренталя и еще другие, которые, впрочем, может быть, откажутся; могут явиться и непредвиденные кандида­ты, так как записываться не воспрещалось до последней минуты.

После объявления конкурса открытым, раздались три тороп­ливых удара большого колокола, подобные трем ударам, предшест­вующим Angelus’y. Состязание началось.

Послышался перезвон. Это уже не было автоматической музы­кой. Теперь чувствовалась произвольная, свободная игра, вмеша­тельство человека, пробуждавшего колокола один за другим, застав­лявшего их содрогаться, ласкавшего их, сопровождавшего их, как пастырь сопровождает стадо. Начало было недурно, но потом все было испорчено: один колокол задребезжал, другие или слишком торопились, или замолкали.

Второй номер был исполнен лучше, но выбор был плачевно не­удачен: поппури, составленное из различных мелодий, подобно одежде арлекина или прыжкам клоуна на трапеции, прикрепленной к вершине колокольни.

Толпа ничего не поняла и осталась безучастной.

Из нескольких групп послышались жидкие аплодисменты, длив­шиеся не больше минуты; казалось, что захлопали вальками по воде.

После перерыва снова прозвучали три удара большого коло­кола. Выступил второй кандидат. Он проявил больше искусства, но скоро утомил колокола, заставляя их рычать Марсельезу или God save the Queen… Он тоже не имел успеха. Разочарованная толпа ста­ла думать, что никто не в состоянии заменить старого Бавона де-Воса, в течение многих лет достойно исполнявшего свою обязанность.

Следующий кандидат произвел еще более тягостное впечатле­ние. Ему пришла в голову несчастная мысль быстрым отрывистым темпом сыграть обрывки из опереток и кафешантанных песенок.

Колокола прыгали, кричали, смеялись, словно их щекотали, споты­кались, как если бы они немножко подвыпили и обезумели. Толпа сначала удивилась, потом оскорбилась за свои милые столетние ко­локола. Послышались негодующие, возмущенные крики…

Остальные два кандидата испугались и отказались. По-видимо­му, конкурс должен был остаться без результата. Неужели придется отсрочить назначение нового звонаря? Герольд снова появился, вы­зывая желающих принять участие в конкурсе.

В ответ раздался чей-то голос; из первых рядов толпы, скучив­шейся перед зданием Рынка, поднялась чья-то рука… Через минуту заскрипела старая дверь: человек вошел.

Толпа вздрагивала, беспокоилась, высказывала всевозможные догадки. Никто ничего не знал. Что же будет? Конкурс уже кончен? Понятно, не назначат ни одного из выступивших кандидатов.

Не вызовется ли еще кто-нибудь? Спрашивали, поднимались на цыпочки, толкались, глядели на окно Рынка и на колокольню, на лестницах которой не то двигались человеческие фигуры, не то перелетали с места на место вороны.

Еще раз прозвучали три удара большого колокола: традицион­ные три удара, возвещавшие выступление нового кандидата.

Отчаявшаяся толпа стала слушать внимательней, тем более, что на этот раз колокола звучали тихо, заставляя соблюдать безуслов­ную тишину. Слышалась нежная музыка; не чувствовалось слитных или выделявшихся ударов колоколов: это был концерт отлитой бронзы, доносившийся издалека, из глубины веков. Музыка грез! Она неслась не с колокольни – из безграничного пространства неба, из лона времени. Этому звонарю пришло в голову начать играть старинные рождественские песни, фламандские рождественские песни, зародившиеся в сердце расы и служащие зеркалом, в котором она узнает себя. Это было величаво и немного печально, как и все, что прошло сквозь горнило веков. Это была старинная музыка, но ее могли понять дети. Это была далекая и смутная мелодия, словно касавшаяся границ молчания, и тем не менее, каждый воспринимал ее в своей душе. У многих глаза увлажнились: были ли то слезы или мельчайшие серые капельки звуков, застилавшие их…

Вся толпа всколыхнулась. Боязливая и рассудительная, она по­няла развевавшуюся в воздухе темную ткань своих собственных грез, полюбив ее смутный смысл.

Серия старинных рождественских песен кончилась. В первую минуту толпа продолжала хранить молчание, словно души при­сутствовавших были увлечены в вечность звуками колоколов, быв­шими на этот раз добрыми прабабками, спевшими им старинные легенды, оборванные сказки, которые каждый мог докончить, сооб­разуясь со своим желанием…

Раздались взволнованные крики, преисполненные ликования. Они становились все громче, обвивали, как черный плющ, башню, бурными взрывами оглушали нового звонаря.

Он совершенно случайно, в самую последнюю минуту, решился выступить в качестве кандидата. Огорченный ничтожеством своих предшественников, он – неожиданно для самого себя – взошел на колокольню и очутился в стеклянной комнате, где раньше часто бывал, навещая своего друга, старого Бавона де-Воса. Не придется ли ему заменить его?

Что делать? Нужно было снова играть. Рождественские песни – это старые скиталицы по дорогам Истории, бегинки, коленопрекло­ненные в воздухе. Он заставил народ, в ожидании стоявший внизу – совсем внизу, – мысленно соприкоснуться с былыми временами своей славы, преклониться на кладбище своего прошлого… Теперь народ был в состоянии возжечься героическими чувствами.

Музыкант отер пот со лба и сел перед клавиатурой, величест­венной, как церковный орган, с педалями для больших колоколов и железными стержнями, приводящими в движение маленькие ко­локола. Это было нечто в роде станка, приспособленного, чтобы ткать музыку.

Он стал играть. Послышались звуки старинной народной песни Лев Фландрии. Ее все знали, но в то же время имя ее автора было неизвестно, как было неизвестно имя строителя колокольни, как остаются неизвестными имена людей, в произведениях которых целиком отражается раса.

Столетние колокола помолодели, воспевая отвагу и бессмерт­ную славу Фландрии. Это было, по истине, рычанием льва, зев кото­рого, подобно зеву льва, о котором говорит Священное Писание, полон пчел. Некогда каменный лев находился на вершине коло­кольни. Казалось, что он снова вернулся, вместе с этой песней, такой же старый, как она, и рычал с колокольни, как из пещеры.

В умирающем блеске заходящего солнца золотой лев отеля Бушут сиял, как живой; против него каменные львы дворца Прави­теля отбрасывали на толпу все увеличивавшиеся тени. Фландрия со львом! Это был торжествующий крик гильдий и победоносных корпораций.

Он словно вырывался из окованных железом сундуков, в кото­рых хранились хартии и привилегии, дарованные былыми власти­телями;  сундуки эти находились в одной из зал башни… При звуках этой песни воскресала Фландрия со львом! Ритм ее подобен ритму шагов движущегося народа. Она воинственна и одушевлена челове­ческими чувствами, как лицо человека в шлеме.

Толпа слушала, с трудом переводя дыхание. Нельзя было по­нять: колокола ли это звонили, и каким чудом звуки, издаваемые сорока девятью колоколами, слились в один – в единодушное пение народа. Колокола – маленькие, с серебристым звоном, и другие, тяжелые, колыхавшиеся, и старинные, отличавшиеся огромными размерами — казались детьми, женщинами в мантиях, отважными солдатами, возвращавшимися в город, считавшимся мертвым.

Толпа это поняла. Словно желая пойти навстречу процессии призраков прошлого, она запела в свою очередь величественный гимн. Пела вся толпа, собравшаяся на большой площади. Пел каж­дый в отдельности. Пение людей сливалось в воздухе с пением коло­колов. Душа Фландрии струилась, как солнечный блеск, между небом и морем.

Опьянение славой прошлого на мгновение воодушевило эту толпу, боязливую, привыкшую к безмолвию, к мертвенности горо­да, застывших каналов, серых улиц, давно уже сроднившуюся с ме­ланхолической кротостью отречения. Но все же былой героизм продолжал еще дремать в душе народа, искры таились в неподвиж­ном камне.

Внезапно в жилах всех присутствовавших кровь потекла быс­трей. Как только музыка смолкла, толпа содрогнулась в порыве внезапно охватившего ее безумного энтузиазма. Крики, поднятые руки, махавшие над головами, восторженные восклицания… О! Изу­мительный звонарь! Он, должно быть – посланный Небом герой рыцарских романов. Он прибыл последним, окованный в латы, по­бедитель турнира. Кто был этот незнакомец, появившийся в эту минуту, когда уже стали думать, что конкурс останется без резуль­тата после неудачного выступления первых звонарей… Только не­многие – ближе всех стоявшие к башне, – успели разглядеть его, когда он исчезал за дверью… Его никто не знал. Никто не мог назвать его имени.

Герольд в пурпуре, снова появившись у окна, крикнул звучным голосом: «Жорис Борлюйт!». Это и было имя победителя.

Жорис Борлюйт… Это имя донеслось сначала до первых рядов; потом оно полетело, передаваясь от одного к другому, над бушую­щей толпой, как чайка над морем.

Через несколько минут дверь Рынка широко раскрылась…

Поя­вился красный герольд; за ним следовал человек, имя которого бы­ло на устах у всех. Герольд раздвинул толпу, чтобы провести по­бедителя к крыльцу Дворца, где находились городские власти, на обязанности которых лежало утверждение нового звонаря в его должности.

Все расступались, как если бы мимо них проходил некто боль­ший, нежели они, как расступаются перед епископом, когда он, в день процессии, несет реликвию Святой Крови.

Жорис Борлюйт! Это имя продолжало звучать над Большой площадью, на всем ее протяжении; его подбрасывали к фасадам до­мов, кидали к окнам и выступам, повторяли до бесконечности. Оно стало знакомым, словно было написано буквами в воздухе.

Взойдя на площадку готической лестницы, победитель был встречен поздравлениями Правителя и старост; подтверждая выбор народа, они подписали его назначение на должность городского звонаря. Ему вручили – как награду за одержанную им победу – ключ, разукрашенный железными узорами и массивными медными арабесками. Внушительный, как посох епископа, он служил симво­лическим знаком его избрания. Это был ключ от колокольни. Теперь он мог ходить туда, когда ему хотелось, как если бы она стала его жилищем или он стал ее владельцем.

Когда победитель взял в руки фантастически разукрашенный ключ, его внезапно охватила грусть, всегда являющаяся последним аккордом празднеств. Он почувствовал себя одиноким; им овладе­ла смутная тревога, как если бы он взял ключ от собственной своей гробницы».

Конкурс для получения места звонаря, описанный бельгийским романистом, до сих пор не исчез из обихода жизни тихого старого города. Такой конкурс недавно состоялся в Брюгге.

Два дня обычно мертвую тишину города наполнял праздничный говор колоколов. Жюри конкурса заседало в саду одного из город­ских отелей. Экипажам, чтобы избежать всякого постороннего шу­ма, запрещена была езда по городу. И все городское население по несколько часов в день прислушивалось к звукам колоколов, плыв­шим с соборной башни.

Tags: , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Поддержите наш сайт!
Оставьте комментарий к данной статье.

Для комментирования надо быть зарегистрированным ВКонтакте